В ЭТОЙ ЖИЗНИ УМИРАТЬ НЕ НОВО...

Марина Т. покончила с собой прошлой весной . Ей было 38 лет. Она работала преподавателем одного из одесских вузов. Последнее время жила одна. Еще в молодости Марина вела дневник, который, перебирая после смерти бумаги матери, нашел ее 22-летний сын Виктор. Именно он (так как других родственников у Марины не оказалось) разрешил мне познакомиться с ним и опубликовать отрывки.

ИЗ ДНЕВНИКА

"Счастья нет. Теперь я это поняла окончательно и бесповоротно. Я еще молода, но уже открыла столь горькую истину. Так что по сравнению с прошлым мартом я даже продвинулась на пути познания смысла жизни. Тогда, как бы ни отчаивалась, я все еще верила, что вот-вот где-то близко, стоит чуток потерпеть, совершить последнее усилие, и счастье наступит. Я расслаблюсь и весь остаток жизни буду почивать на лаврах. Но только вышел промах. Добившись одного, я потеряла другое. И опять боль потери испортила радость от свершившегося. Вдруг я осознала тщетность усилий: никогда все не сложится так, как я хочу. В этом мире нет гармонии, нет совершенства, человеку постоянно чего-то не хватает, он обречен на постоянные потери и страдания. Но в таком случае как жить, как и зачем?"

- Мама была грамотным, удивительно начитанным человеком, - рассказывает Виктор. - Я иногда даже удивлялся, как можно столько всего знать. Но мы с ней не были близки, не знаю, почему. Может быть, потому, что она сама мной всерьез не интересовалась. Когда я еще был ребенком, мне так хотелось с ней поиграть, но она писала диссертацию, и я запомнил из детства только разбросанные всюду листки бумаги и фразу: "Не мешай мне работать. Иди порисуй". А в последнее время мама стала какой-то уж очень мрачной. Постоянно говорила о смерти, грозила своей смертью мне, мужчинам, с которыми жила. Все к подобным угрозам привыкли, никто не воспринимал их всерьез. Угрозы стали просто раздражать. Когда мы ругались, я частенько говорил ей: "Хочешь помереть - пойди прыгни с балкона, и нечего рассказывать об этом на каждом углу". Витя замолчал, отвернувшись к окну, через несколько минут, закурив, выдавил из себя:

- А она взяла и сделала это!

ИЗ ДНЕВНИКА

"Говорят, что плохо даже думать о самоубийстве. Но меня так успокаивает эта мысль: я набираю полную ванну воды, ложусь туда. Легко, аккуратно, совсем не больно провожу лезвием по венам. Рука в этом месте такая белая, нежная, беззащитная. Маленькие голубые капиллярчики просвечивают сквозь кожу. Жутко, конечно, обходиться со своей рукой так грубо. Зрелище, наверное, не эстетичное, но зато такое успокоительное. Потечет алая, горячая кровь, и станет легко- легко, и я усну. Нет, не тем идиотским сном, когда снится, что все хорошо, что ты рядом с любимым, что он говорит тебе все, чего ты ждала. И вдруг ты просыпаешься, возвращаясь к жестокой реальности и одиночеству. И хочется умереть. Я усну настоящим сном, за которым не будет пробуждения".

- Как по мне, у мамы была самая обыкновенная жизнь, не лучше и не хуже, чем у миллионов людей вокруг, - продолжает Витя. - С отцом она сразу разошлась, как только я родился. Он через некоторое время погиб. Мы жили в коммуне. Она занималась наукой, я ходил в детский сад, потом в школу. Замуж второй раз она так и не вышла, хотя мужчины периодически появлялись. Я их всегда недолюбливал, а с последним открыто конфликтовал. Не знаю, почему, но на работе она ничего не добилась: как была старшим научным сотрудником, так и осталась, диссертацию не защитила, забросила. Когда мне было 17 лет, мы начали сильно ссориться. Она хотела, чтобы я в институт поступил, а я сразу сказал: "Не хочу и не буду". Мы совсем отдалились, я большую часть времени проводил с друзьями. Потом ушел в армию, остался на сверхсрочную службу. Понимаете, не тянуло меня домой, может быть, еще и потому, что там тогда с ней этот тип, Вова, жил. Когда вернулся, ушел к девушке. Мама к тому времени одна осталась. Но мне просто осточертело жить в коммуне, да она и не просила, чтобы я был с ней.

Витя в очередной раз остановился, перевел дух, собрался с силами.

- О ее смерти мне соседи по коммуне сообщили, разыскали на третий день. Она не резала вены, она выпила таблетки. Говорили, около 100 таблеток димедрола. Соседи по упаковкам сосчитали. Никаких записок не оставила, ничего не объяснила. Все случилось так неожиданно. До сих пор не могу понять, что послужило толчком. Я несколько месяцев не мог прийти в себя, с девушкой разругался, пить тогда сильно начал. Хоть мы с мамой особой любви друг к другу не питали, но все-таки это была мать, кроме нее у меня и родных-то больше нет.

В старых Марининых бумагах я нашла потрепанный листок, на котором ее размашистым почерком было записано странное стихотворение:

Самое страшное
на земле состояние -
постоянное одиночество.
Самое длинное
на земле расстояние -
то, которое одолеть не хочется.
Самые злые на свете слова:
"Я тебя не люблю".
Хуже всего, когда ложь права,
А надежда равна нулю.

Врач-психиатр, зав.отделением Одесской областной психиатрической больницы №1 Виталий Приймак говорит:

- Это только неграмотные, некомпетентные люди считают, что человек, который говорит о суициде, никогда его не совершит. Мысль о том, чтобы расстаться с жизнью, как правило, не возникает внезапно, сразу после какого-то определенного несчастья. Она формируется в течение длительного времени. Если человек рассказал кому-то об этом, значит, мысль прочно закрепилась в его сознании и, значит, он рано или поздно попытается ее воплотить. Вот тут-то и важно не бросить человека на произвол судьбы, а постараться ему как-то помочь.

Как? Как остановить того, кто уже поднял на себя руку? Как и кто мог объяснить Марине, возненавидевшей жизнь, что ее все-таки не стоит прерывать? Я попыталась найти ответы на эти вопросы, но, к сожалению, сделать это оказалось не так просто.

Мы с горечью пожинаем плоды многолетнего отрицания некоторых неугодных советскому режиму наук, одной из которых была и суицидология. Строго засекреченная статистика суицидов, с одной стороны, и отнесение всего, что связано с ними, в область психиатрии (по общемировым данным, только 25 процентов покончивших с собой психически больны) - с другой, привели к тому, что в нашей стране почти полвека никто не занимался проблемой самоубийств всерьез. Исключением была разве что Москва, где еще в 60-е годы благодаря усилиям профессора Амбрумовой, сотрудничавшей с тогдашним министром внутренних дел Щелоковым, был создан первый и единственный в СССР суицидальный центр. Там же в 80-е годы появился и первый так называемый кризисный стационар, куда попадали люди, совершившие попытку суицида.

Минули десятилетия, но Одессы, к сожалению, все эти новшества не коснулись до сих пор. По сей день у нас нет ни одного лечебного учреждения, специализирующегося на суицидах, никто не располагает полными статистическими данными по этому вопросу, никто не прослеживает тенденции, никто не работает с людьми, составляющими группу риска (кстати, эта группа, по данным московского суицидального центра, достаточно обширна. В нее входят люди пожилого и старческого возраста, студенты, подростки, мигранты, разведенные, одинокие, хронически больные). Более того, раньше каждый свершившийся случай суицида расследовала милиция. Сейчас, как мне объяснили в судмедбюро, она этого не делает - у милиции есть заботы и поважней. "О тех, кто только пытался покончить с собой, знают в "дурдоме", о тех же, кто сделал это, - в морге", - на обывательском уровне объяснили мне в одной из компетентных инстанций.

- Сейчас у меня в отделении десять человек, разными способами покушавшихся на свою жизнь, - объясняет Виталий Приймак. - Кто-то хотел повеситься, кто-то утопиться, один больной даже пытался сделать себе харакири. Наличие психического заболевания вообще повышает риск самоубийства. Больные часто совершают суицид под влиянием бреда, в состоянии депрессии, алкогольного или наркотического опьянения. Мы им оказываем помощь, проводим необходимую терапию. И это, в общем-то, нормальное явление. Беда в том, что в Одессе в психиатрическую больницу попадают здоровые люди, временно сорвавшиеся и пытавшиеся покончить с собой. На Западе общество уже научилось цивилизованно относиться к лечению в подобных заведениях. У нас же пребывание человека, как говорят в народе, в "дурдоме" сразу дискредитирует его в глазах окружающих, ложится несмываемым пятном на биографию. О лечении в психбольнице узнают дома, на работе, человеку перестают доверять. Зачастую бывает так, что он уже справился с кризисом, вызвавшим попытку суицида, но не может оправдаться перед родственниками и сослуживцами, что опять загоняет его в угол. Для того, чтобы подобное не происходило, в Москве и создано кризисное отделение, оформленное как санаторий, куда поступают все, кто пытался покончить с собой. Там им оказывают экстренную помощь и, дав определенные рекомендации, отпускают в нормальную жизнь. Кроме того, в Москве работает служба, занимающаяся сугубо профилактическими мероприятиями: телефон доверия, кабинеты социально-психологической помощи при районных поликлиниках, т.е. люди, дошедшие до последней черты, могут хоть куда-то обратиться.

Может быть, конечно, все это так красиво звучит лишь потому, что происходит в другом городе, в другой стране, там, где нас нет и где мы не можем проверить на практике истинную эффективность перечисленных мер. У нас ведь тоже телефон доверия работает около пяти лет. Но, когда я ради интереса попыталась выяснить у одесситов, что они об этом знают, ни один из 20 опрошенных не смог назвать номер этого телефона: 21-86-86 (работает с 18.00 до 9 утра).

Как бы то ни было, а под лежачий камень вода не течет. И если ничего не делать, ситуация так и будет ухудшаться с каждым годом. Может быть, нужно по примеру Москвы создать кризисный центр и открыть кабинеты психологической помощи, может быть, попытаться объяснить каждому одесситу, что такое телефон доверия и как его набрать, а может, попытаться быть чуточку добрее и внимательнее друг к другу. Хотя бы потому, что все мы под Богом ходим и неизвестно, в какой ситуации окажется завтра каждый из нас. Ведь вполне вероятно, что в суете будней, в толпе постоянно бегущих людей и нас тоже внезапно настигнет безнадежное одиночество. И захочется, чтобы кто-то протянул руку помощи, услышал, посочувствовал и обязательно заверил в том, что счастье есть, что его совсем немного осталось подождать.

(с) Елизавета Радишевская